Валерия Олюнина

В многофактурной статье Святослава Рыбаса о Витте и Столыпине ( "Наш современник" #6/2026) надо выделить культурологический аспект (с опорой на деятеля эмиграции Владимира Вейдле): Перед государством встала задача укрепить систему управления, сбалансировав давление крупного капитала адекватной силой. Эта сила (Столыпин!) должна была опираться на внутренние капиталы и на развитие сельскохозяйственного бизнеса. При этом в результате Великих реформ выросли поколения интеллигентной публики, они доминировали в редакциях газет, судах, университетах, земских учреждениях. Не случайно отечественная литература редко осмеливалась заявить что-то подобное этому: “У нас вообще принято как-то легко смотреть на роль банков, вернее — никак не смотреть. Между тем в действительности это страшная сила, которая кладёт свою тяжёлую руку на всех. Нарастающий капитализм является своего рода громадным маховым колесом, приводящим в движение миллионы валов, шестерён и приводов. Да, деньги давали власть, в чем Заполье начало убеждаться всё больше и больше, именно деньги в организованном виде, как своего рода армия. Прежде были просто толстосумы, влияние которых не переходило границ тесного кружка своих однокашников, приказчиков и покупателей, а теперь капитал, пройдя через банковское горнило, складывался уже в какую-то стихийную силу, давившую всё на своем пути” (Дмитрий Мамин-Сибиряк. Роман “Хлеб”. 1895). Разрастались противоречия между культурами имперской (петровской, пушкинской) и разночинной, теневой. Выдающийся культуролог русской эмиграции Владимир Вейдле, никак не касаясь финансов, сделал обобщающий вывод: “Перемена, происшедшая таким образом в составе русского культурного слоя, имела огромное общегосударственное значение, не потому, конечно, что дворяне были хороши, а интеллигенты плохи, но потому, что дворяне были одновременно и культурным, и правящим слоем, а интеллигенция стала лишь частью культурного слоя и с самого начала противопоставила себя слою правящему. Отсюда и получилось то гибельное для России расщепление культурных сил (...) С середины ХIХ века единого культурного слоя в России действительно больше не было, а была бюрократия, была интеллигенция и были не примыкавшие ни к той, ни к другой образованные и творчески одарённые люди. Эти последние чем дальше, тем больше становились подлинными носителями русской культуры, но к русскому государству не имели никакого отношения — ни правительственного, как бюрократия, ни оппозиционного, как интеллигенция. Бюрократия и интеллигенция жили исключительно политическими интересами (хотя “политика” значила для них не то же самое) и потому хирели культурно (...) достаточно было профессору не высказать одобрения студенческой забастовке, чтобы его отчислили от интеллигенции. Недаром существовали у нас две цензуры, действовавшие с одинаковым усердием и успехом, хотя одна имела в своём распоряжении государственный, а другая лишь общественный аппарат, одна — запрет, другая — организованную травлю. Травили у нас Леонтьева, Писемского, Лескова. К духовной свободе относилась враждебно как большая часть бюрократии, так и большая часть интеллигенции. Оттого-то подонки интеллигенции в союзе с подонками бюрократии и могли образовать послереволюционную правящую верхушку (...) с шестидесятых годов начинается история русской революции. Быстро стали образовываться два враждебных механизма, бюрократический и интеллигентский, правительственный и революционный, два механизма, мешавшие видеть, мешавшие отличать реальные нужды страны от теоретических постулатов революции или контрреволюции, постоянно нарушавшие естественное развитие культурной жизни” (Владимир Вейдле. Три России. Специальный выпуск газеты “Литературная Россия” “Русский рубеж”, № 5. Москва, 1991).