Apórroia

На могиле Дюрера написано: «Всё, что было смертным в Альбрехте Дюрере, покоится под этим холмом». Никогда не ставлю целью посещать кладбища, пускай речь даже о Сан-Микеле с захоронениями Дягилева и Бродского, куда и в следующий визит в Венецию я вряд ли направлюсь. Но Дюрер всё же для меня личностно проявлен куда больше, чем какой-либо иной художник. Благодаря письмам и дневникам, полным бесконечной рефлексии, не приходится иметь дело с романтическими штампами позапрошлого века, как, скажем, у Боттичелли. Некоторых иных художников, будь то Рафаэль или Кранах, если вспоминать современников, по разным причинам не возникает желания пытаться воспринять со всеми гранями личностных проявлений. Дюрер… Полные надежды и дружеской нежности письма Виллибальду Пиркгеймеру из Венеции. Первые размышления о необходимости возродить искусство греков и римлян, сетования, что искусства быстро забываются, но медленно вспоминаются. Усталость от монотонной работы при венском дворе Максимилиана I над то ли колоссальной, то ли монструозной триумфальной аркой, когда им была почти оставлена живопись. Горькое сожаление, что в Италии он господин, а на родине лишь паразит, что затем подтвердится долгими судебными тяжбами с Нюрнбергом. Поиски в бурю выброшенного на берег кита в дни, когда Дюрер оказался в Нидерландах для изыскания поддержки Карла V. Воодушевленное принятие Реформации и последующее разочарование в ее последствиях для некогда гуманистического Нюрнберга, но в то же время горевание от ложной вести о гибели Лютера. Всё это неизбежно заставляет чрезвычайно лично воспринимать Дюрера и город, где вдруг, среди острых позднеготических алтарей Вольгемута и Плейденвурфа, возникает истовое желание обратиться к подлинно классическому искусству.