Городская история и городская антропология На прошлой неделе любимый тг-канал Антрополог на районе поздравил городских историков с двухлетием необычным образом — сделал пост-обзор на книгу о вьетнамском «беженском урбанизме» в Америке (смотри перепост выше). Книга примечательна тем, что ее автор историк Эрика Аллен-Ким совмещает в своем исследовании историческую и антропологическую оптику. Пару лет назад в стенах питерской Вышки городские историки делали большой доклад об историческом повороте в социальной антропологии. Поворот пока никуда не делся, и продолжает вовлекать все больше антропологов в исследовательскую практику исторической науки. Если кратко, то они все чаще ходят по архивам и библиотекам, погружаясь в проблематику генезиса социальной действительности. Иная ситуация обстоит у историков, для которых антропологический поворот, по сути, произошел пятьдесят лет назад. С тех пор много воды утекло, но, по большому счету, кроме как появления эмического подхода, учитывающего значимость взгляда других, он не привел к какой-то серьезной интеграции социальных теорий и методов в традиционное историческое знание. Историки продолжают корпеть над источниками в архивах и библиотеках, но все еще мало интересуются происходящим за окном. Тут особенно хочется привести в пример статью известного британского и индийского историка Раджнаярана Чандаваркара Городская история и городская антропология в Южной Азии, которая вышла уже после его смерти в 2010 году в сборнике его эссе под названием История, культура и Индийский город. В этом тексте рассматривается проблема взаимодействия исторической урбанистики и городской антропологии, которые долгое время развивались параллельно. Автор показывает, что исследования городской истории сегодня невозможны без учёта антропологического материала, а антропологические описания — без исторической перспективы. Чандаваркар обращает внимание на исходную асимметрию дисциплинарных подходов. Историки фиксируют внимание на структурах: экономике, управлении, социальной стратификации, пространственной эволюции. Антропологи же исследуют повседневные практики и формы поведения, локальные сообщества и культурные коды. По его мнению, эта асимметрия не устранима, но главное различие лежит в исследовательских оптиках. В частности, городская антропология нередко лишена исторического измерения. С точки зрения Чандаваркара, без обращения к архивам, нарративной хронике и городской политике невозможно объяснить устойчивость локальных практик, структуру районов и социальные различия. Антропологическое наблюдение фиксирует ситуацию «здесь и сейчас», но причины этой ситуации нередко лежат в долгосрочных процессах — миграции, трансформации городской экономики, административных решениях. С другой стороны, городская история нуждается в тонких наблюдениях за повседневностью. Архивные источники дают сведения о политике и экономике, но плохо отражают способы использования городского пространства, локальные формы взаимодействия и практику присвоения городской среды. Антропология позволяет увидеть, как город функционирует на уровне действия, то есть не в делопроизводственной канцелярии, а в реальной городской жизни. По мнению Чандаваркара, историческая урбанистика и городская антропология наиболее эффективны тогда, когда они обращаются к общей проблематике. Например, к вопросам как формируются городские сообщества, как повседневные практики связаны с пространственными структурами, как городская среда воспроизводит социальные различия, как исторические процессы закрепляются в городском ландшафте и повседневности. Историк получает возможность уточнить контекст, а антрополог вооружается инструментарием для объяснения наблюдаемого. Чандаваркар не предлагает синтеза дисциплин, но подчеркивает необходимость их постоянного диалога. Городская история нуждается в конкретике антропологических наблюдений, а городская антропология — в исторической глубине.