Плахов

В "Коммерсанте" вышло мое очень важное интервью с АЛЕКСАНДРОМ СОКУРОВЫМ. Ниже -- его фрагмент, по ссылке —полный текст. — Мы познакомились, когда на полке «Ленфильма» лежал материал картины «Скорбное бесчувствие». Я слышал, что вы выпустили ее новую версию? — «Скорбное бесчувствие» — как давно это было. Почему мы начинаем разговор с фильма из прошлого, из 1983 года?.. Да, мы недавно создали версию этого фильма: реставрировали изображение, почистили звук. Я много лет призываю начать оцифровывать, восстанавливать студийные фильмы. Среди них есть замечательные, но «Ленфильму» не до этого. Студия как художественный организм может прекратить свое существование. Да, я не хороню свои работы, помню о каждой и все время чувствую, как они там стареют… Мы ведь знаем, что часто, очень часто фильмы стареют быстрее, чем их авторы. Автор еще жив, а фильм его уже помер. Я старею, теряю физические силы, но душа, разум пока не покидают меня. И эмоции тоже со мной: возвращаю наши фильмы на монтажный стол и начинаю анализировать их эстетическое, техническое состояние. Новые проекторы, новые звуковые каналы… Я хочу придать этим фильмам новые силы, расширить эстетику, убрать режиссерские ошибки, незрелость актерского проживания, гордыню монтажных построений, рожденную моим возрастом тех времен. «Скорбное бесчувствие» — это труд Юрия Арабова, Сергея Юриздицкого, Елены Амшинской, Леды Семеновой, Лидии Крюковой, Александра Бурова, цехов «Ленфильма». Это мастера, которые год за годом были рядом со мной. Недавно ушел Владимир Персов, звукооператор, Мастер, мой друг. И нет того «Ленфильма», где я прожил более 45 лет. «Ленфильм» ведь был очень тяжелой маленькой студией со своеобразной атмосферой в коллективе, на который всесторонне давил могущественный обком КПСС. Молодым там, как и сегодня, было всегда очень трудно. «Скорбное бесчувствие» было снято с производства с обвинением: «Буржуазный формализм и чрезмерное увлечение эротикой. Не обнаружен социалистический реализм». Сколько сил на борьбу с каким-то молодым режиссером, с его фантазиями по мотивам старой пьесы англичанина Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца»… — Видите ли вы в этом фильме политическую и культурную актуальность в свете сегодняшней ситуации, которую сравнивают с мировыми войнами прошлого века? — Это была моя художественная фантазия, желание показать программное действие Большого стиля — модерна как формообразующей силы европейской истории и общества начала ХХ века. Модерн как преступное сочетание красоты, частично рожденной трудом блестящих художников, инженеров, архитекторов, и социального, политического распутства. Гордыня политиков, демонстрирующих завышенную цену своих «идей», и презрение к гуманитарности. Началось возвышение левых и анархических персонажей разных мастей. Обворожительная красота текущего времени и отвратительная некрасота человеческого состояния… Как это? Как? Во многом на эти вопросы ответили события следующей — Второй мировой — войны, где демонстрация воинственности и политического разгула, разврата была уже безгранична… Но я хотел найти некие истоки. Мое счастье, что до того, как меня вынудили уйти из ВГИКа, я там еще успел послушать лекции великих педагогов и ученых: Бахмутского, Волковой, Лобачевской, Мамардашвили, Звонниковой. Это время, когда в художественных вузах еще работали уникальные личности — преподаватели, истинные наставники. Мастера. Из них сегодня работает только Полина Ивановна Лобачевская — великий педагог. Мудрость. Красота. Талант. Деликатность. Она быстро изучила каждого из нас и блестяще определила дистанцию с каждым. Это уникальная педагогическая процедура. Почти никому из педагогов кинотеатральных вузов, мне кажется, это недоступно. Лобачевская знала обо мне все, не задав ни одного вопроса за все годы обучения. Она видела все мои комплексы, скрытые и явные. Обучение актерскому мастерству было для меня крайне тяжелым. Все же я глубоко провинциальный, совершенно неартистический человек. В этом процессе Лобачевская досоздавала меня как личность, как артистическую машину.