конечно, в этих рамках появляется фигура властного мужчины. мужчина может искренне верить, но слишком часто вместе с религиозной риторикой возвращается не духовность, а желание снова объяснить женщинам, какими они должны быть: не “я хочу власти над женщиной”, а “так устроена семья”, не “я не принимаю женскую свободу”, а “так задумано богом”, не “мне страшна женская сексуальность”, а “я за чистоту и традиционные ценности”. особенно раздражает, что сегодня я все чаще вижу мальчиков, которые ведут себя с женщинами абсолютно по-мудацки - холодно, эгоистично, нечестно, без ответственности, без уважения, вообще не как те самые “настоящие мужчины”, о которых они так любят говорить, - но при этом прикрываются порядочностью, чистотой и верой в бога. религия в таком случае не делает их лучше, она просто дает им моральный костюм. вера становится не внутренней работой, а алиби, почти современной индульгенцией: сказал “я верю” - значит уже на стороне добра; помолился - значит очистился; обратился к богу - значит можно не встречаться с последствиями собственных поступков. в этом смысле канье - один из самых очевидных поп-культурных примеров: религиозная риторика у него слишком часто выглядит не как смирение, а как попытка заново назначить себя спасенным, избранным, очищенным - без необходимости по-настоящему ответить перед людьми, которым был причинен вред. женщина в такой логике больше не просто ограничена мужчиной - она как будто ограничена самим устройством мира. и спорить с этим сложнее, потому что перед тобой уже не просто чье-то мнение, а “традиция”, “природа”, “закон”, “вера”, “бог”. абсолютно так же религиозная власть работает с квир-желанием. здесь важен не только запрет, потому что запрет - самый очевидный уровень. глубже действует сама структура языка, в которой любовь может быть названа грехом, тело - ошибкой, желание - искушением, идентичность - отклонением, а жизнь человека - чем-то, что требует исправления. любовь перестает быть чувством, близостью, нежностью, способом быть живым рядом с другим человеком, любовь становится внутренним дефектом. именно так возникает форма внутренней слежки. человек учится смотреть на себя глазами системы, которая его не принимает. он заранее оценивает собственные чувства как подозрительные. стыдится не только того, что сделал, но и того, что почувствовал. перед квир-человеком невозможное требование: быть честным перед собой и одновременно быть “правильным” перед богом, каким его ему объяснили люди. если эти два требования объявлены несовместимыми, вся жизнь превращается в попытку доказать, что любовь не должна быть грехом. религия никогда не существует только внутри человека, особенно когда становится массовым языком. она влияет на то, как люди думают о семье, теле, власти, законе, нации, поле, сексуальности, воспитании, свободе. вера сама по себе не обязана вести к консерватизму: религиозные традиции могут быть связаны с заботой, милосердием, социальной справедливостью, антикапиталистической этикой, защитой бедных, критикой богатства и власти. священный текст можно читать и в сторону освобождения. но в современной массовой политике религиозный язык слишком часто оказывается удобным именно для правых движений. он дает им ощущение вечного порядка. позволяет представить социальную иерархию не как историческую конструкцию, которую можно обсуждать и менять, а как нечто естественное, изначальное, почти божественное. мужчина и женщина, семья, родина, дети, мораль, чистота, грех, враг, война - все встает на свои места. религиозный язык превращает гендерные роли в “природу”, контроль над женским телом - в защиту семьи, гомофобию - в борьбу за детей, национализм - в верность корням, насилие - в оборону традиции, страх перед будущим - в необходимость вернуться к прошлому. сложные социальные процессы становятся почти библейской схемой: есть добро, есть зло, есть чистое, есть испорченное, есть свои, есть чужие.