Я очень жду выходящую в прокат в декабре третью «Дюну» Дени Вильнева. Главное достоинство этой саги в том, что она заставляет зрителя увлечься восхождением героя, а затем усомниться в собственном восторге. Мы хотим победы Пола Атрейдеса — и постепенно понимаем, какой катастрофой эта победа может обернуться. Превращение Пола в мессию становится страшным, а его последователи все больше начинают походить на Хамас или ИГИЛ. Дени Вильнева и Кристофера Нолана, двух главных режиссеров современного Голливуда, объединяет вера в блокбастер как авторское кино. Оба режиссера превращают абстрактную идею в зрелище. У Нолана время становится устройством действия: его можно растягивать, обращать вспять, проживать на разных уровнях. У Вильнёва язык, память, предвидение получают чувственную форму. Их центральная тема — пределы человеческого контроля. Герой обладает исключительными способностями или знаниями, но не способен просчитать последствия их применения. Оппенгеймер создаёт оружие, дальнейшую судьбу которого определяют другие. Пол Атрейдес видит будущее, но оказывается связан собственным предвидением. Знание у обоих режиссёров увеличивает ответственность, а свободу гарантирует далеко не всегда. Оба строят фильмы вокруг одержимости. Их герои подчиняют жизнь одной задаче: разгадать, найти, вернуться, спасти, осуществить предназначение. Эта одержимость даёт им силу. Оба режиссера серьёзны и лишены защитной иронии. Они позволяют себе говорить о любви, смерти, долге и судьбе с полной убеждённостью. Не разряжают каждое сильное чувство шуткой. В этом и их сила, и риск: величие временами приближается к напыщенности, а персонажи начинают обслуживать концепцию. Масштаб у обоих связан с одиночеством. Космос, пустыня, опустевший город, гигантское сооружение делают человека маленьким. Но именно его личное решение приобретает огромные последствия. Отсюда возникает напряжение: судьба мира зависит от человека, который может не понимать даже самого себя. Самое интересное в третьей «Дюне» — сумеет ли Вильнёв добиться того, чтобы трилогия стала большим высказыванием о нашей потребности в спасителе — и о том, почему мы так охотно отдаём ему право решать за нас.