«Иноагент» в массовом сознании. Результаты недавнего опроса ВЦИОМа о восприятии россиянами термина «иностранный агент» вызвали оживленную дискуссию. На первый взгляд, цифры говорят о консолидированной поддержке государственного курса: 65% тех, кто осведомлен о законе, считают, что присваивать такой статус «скорее нужно». Однако стоит копнуть глубже, как за фасадом «народного одобрения» проступает куда более сложная и тревожная картина, свидетельствующая о кризисе в понимании этого инструмента. Ассоциативный ряд: от шпиона до «нехорошего человека». Первое, что бросается в глаза - это калейдоскоп эмоциональных и зачастую не связанных с законом ассоциаций. Лидирующие позиции занимают ярко выраженные образы врага: для 28% респондентов «иноагент» — это «предатель», «враг народа», «пятая колонна». Еще 13% видят в нем «шпиона», «диверсанта», «вредителя». Это классическая риторика, отсылающая к мрачным страницам истории, где любое инакомыслие приравнивается к государственной измене. Значительная часть ответов (15%) сводится к расплывчатому «негативному отношению, неприятным эмоциям», а 8% респондентов и вовсе ограничиваются бытовой характеристикой «нехороший человек» или «сволочь». Лишь 4% опрошенных связывают статус с оппозицией, инакомыслием или «борьбой за правду». Эти данные четко показывают, что в массовом сознании понятие «иноагент» выхолощено до оскорбления. Оно перестало быть конкретным юридическим термином и превратилось в свалку для любых негативных эмоций от политической ненависти до бытовой неприязни. В этом и парадокс незнания. Ключ к пониманию ситуации кроется в данных об осведомленности. Лишь 20% респондентов заявили, что хорошо осведомлены о законе. Остальные 75% либо «что-то слышали» (55%), либо узнали о нем впервые из анкеты опроса (23%). При этом именно среди этой малознающей аудитории наблюдается самый высокий процент поддержки закона (65%). Возникает классический парадокс: люди поддерживают то, в чем плохо разбираются. И это не их вина. Сам механизм присвоения статуса настолько непрозрачен и субъективен, что даже юристы затрудняются дать ему однозначную трактовку. Законодательная формулировка «политическая деятельность» настолько широка, что под нее можно подвести кого угодно — от правозащитника, критикующего местные власти, до блогера, обсуждающего экологические проблемы. В результате публика видит не правовой инструмент, а ярлык, который наклеивается на неугодных, и на интуитивном уровне поддерживает «борьбу с врагами», не вдаваясь в юридические тонкости. Кризис идентичности института налицо. Опрос наглядно демонстрирует, что институт иноагентства переживает глубочайший кризис идентичности. Изначально задумывавшийся как аналог (FARA) в США. Показателен и тот факт, что в списке узнаваемых «иноагентов» лидируют медийные личности: Максим Галкин (28%) и Алла Пугачева (13%), которая формально этого статуса не имеет. Это доказывает, что в общественном восприятии статус давно оторвался от своей законодательной основы. Или например мало кто считает иноагентом Алексея Пивоварова, которого воспринимают как объективное СМИ. Более того, среди политически активной части общества нарастает тревога, что механизм, опробованный на внешней оппозиции, начинает работать и внутри системы. Под раздачу уже попали и те, кто считал себя лояльными, но возомнил, что ему позволено критиковать систему. Статус превращается из инструмента давления в средство для внутриэлитных конфликтов. Так что опрос ВЦИОМа, с одной стороны демонстрирует единодушную поддержку политики властей, но невольно обнажает несколько тревожных тенденций. Понятие «иноагент» в массовом сознании полностью оторвано от своего юридического содержания и существует как эмоционально-негативный ярлык. Так что поддержка происходит без понимания. Высокие проценты одобрения закона основаны не на его содержательном анализе, а на усвоении общей установки о наличии «внутренних врагов». Так что возможно, если власть намерены дальше активно использовать этот инструмент, он всё-таки потребует некоторой перегрузки и пересмотром правовых подходов к нему.