Айдар Ахмадиев ☮️

✏️ Мир не прошел проверку на моральную чистоту На 10–11 ноября в Абу-Даби назначены переговоры России, Украины и США. Первые в таком формате с февраля. И уже можно представить, с каким воодушевлением некоторые комментаторы примутся объяснять, почему разговаривать ни в коем случае нельзя. Меня давно занимает эта удивительная категория людей, у которых всегда неподходящий момент. Вчера было рано, сегодня опасно, завтра, вероятно, окажется поздно. Зато послезавтра, когда обстоятельства сложатся идеально, они, так и быть, разрешат дипломатам приступить к работе. Правда, с самими обстоятельствами есть небольшая проблема. Их еще никто не придумал. Выражение «сейчас не время» вообще очень удобно. Оно позволяет не предлагать ничего взамен. Можно годами выступать против переговоров, не объясняя, каким именно образом предполагается добиться окончания войны, какие условия должны для этого возникнуть и сколько еще приднтся ждать. Получается довольно выгодная позиция: за любой неудачный разговор отвечают те, кто разговаривал, а за отсутствие разговора не отвечает никто. Особенно мне нравится рассуждение о том, что переговоры станут возможны, когда одна из сторон окажется в достаточно слабом положении. Любопытно, конечно, кто и каким прибором собирается измерять необходимую степень слабости. И что делать, если противник по результатам этих измерений сочтет себя вполне здоровым и продолжит. Разумеется, основания для недоверия существуют. Переговоры можно использовать для военных задач. Но из этого почему-то делается довольно странный вывод: раз собеседнику нельзя доверять, с ним не нужно разговаривать. Хотя, казалось бы, именно в такой ситуации особенно полезно выяснить, что он готов предложить, какие обязательства способен выполнить. Совсем недавно в Херсонской области удалось согласовать временное перемирие для гуманитарной операции. Мирных жителей эвакуировали, хотя вокруг самой паузы возникли споры и взаимные подозрения. Можно сколько угодно обсуждать военные последствия этого решения. Но каким образом отказ от самого разговора улучшил бы положение людей, ожидавших эвакуации, — слишком сложный вопрос для некоторых, запретная, такая, знаете, серая зона, в которую заходить не хотят. Переговоры — это не обязательно подготовка к подписанию мирного договора. Это и способ выяснить реальные намерения другой стороны. В конце концов, если кто-то выдвигает заведомо неприемлемые условия, полезно, чтобы он сделал это официально, а не в изложении очередного политического обозревателя (многовато таких понатыкано вокруг). Отдельного разговора заслуживают посредники. У американской администрации свой политический календарь, свои интересы и собственное представление об успехе. Для Вашингтона соглашение может стать красивым дипломатическим достижением, а остальным жить с этим потом. Поэтому разговор о гарантиях куда интереснее очередного торжественного обещания. Вот здесь как раз и нужна политика, а не конкурс нравственной безупречности. Можно предложить поэтапное соглашение. Можно требовать международного контроля за его исполнением. Наконец, можно отказаться подписывать предложенный документ, если он создает больше угроз, чем решает. Все это предмет торга, расчета. Но обсуждать такие вещи довольно скучно. Куда приятнее объявить, что само появление за столом переговоров уже означает моральное поражение. У этой логики есть еще одна занятная особенность. Сторонники бескомпромиссности нередко охотно рассуждают о том, какие потери допустимы ради достижения стратегических целей. Но стоит предложить оценить цену отказа от дипломатии, как разговор внезапно переходит в область принципов. А ведь цена есть у любого решения. Когда из опасения перед «плохим» миром вырастает принципиальное неприятие любых переговоров, возникает вопрос: речь еще идет о стратегии или уже о нежелании пересматривать собственные убеждения?