После не очень удачной попытки на экзамене в театральную студию молодого Леонова спросили, есть ли еще что-нибудь. «Есть, но это еще хуже», – ответил пухлый и немного неуклюжий молодой человек и, представляя себя пылким любовником, прочел Блока: никогда не забуду (он был, или не был, этот вечер): пожаром зари сожжено и раздвинуто бледное небо, и на жёлтой заре — фонари. я сидел у окна в переполненном зале. где-то пели смычки о любви. я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, аи. ты взглянула. я встретил смущённо и дерзко взор надменный и отдал поклон. обратясь к кавалеру, намеренно резко ты сказала: «и этот влюблён». и сейчас же в ответ что-то грянули струны, исступленно запели смычки… но была ты со мной всем презрением юным, чуть заметным дрожаньем руки… ты рванулась движеньем испуганной птицы, ты прошла, словно сон мой легка… и вздохнули духи, задремали ресницы, зашептались тревожно шелка. но из глуби зеркал ты мне взоры бросала и, бросая, кричала: «лови!..» а монисто бренчало, цыганка плясала и визжала заре о любви. Приемная комиссия хохотала, а обиженный Леонов ушел, даже не подозревая, что единогласным решением членов комиссии ему был дарован шанс стать великим комедийным актером: Евгения приняли.