С тобой получилось единственное интервью, которое мне нравится. Удалось показать, что ты большой и красивый. Я была так благодарна, что ты мой друг и что ты проговорил вещи, которые меня беспокоили. Ты не стеснялся ни романтизации войны, ни тяжелого похмелья от нее. Такие как ты не умирают, такие выживают и идут писать большие полнокровные книги, жить блестящую светскую жизнь, к которой у тебя был вкус. Это такая глупость, что ты погиб. У тебя две ипостаси. Одна субличность в тапках на босые ноги в засаленной форме приезжает в увал пить пиво и обжираться доставкой. Другая — московский журналист с тотал блондом разбивает девушкам сердца и в режиме вечного наблюдателя фиксирует апокалипсис. Хочется сойти с ума и напиться, пойти переворачивать столы в зинзивере, как ты завещал. Но я слишком усталая, у меня даже слез мало осталось. Я опиралась на твою жизнь. Ты измерял, изучал и проверял звание солдата. Ты был крутым, ты был аргумент жить. Довод того, что я все делаю правильно, раз ты существуешь. Такие друзья просто так не даются. Тебя тоже заедало на мысленные разговоры с бывшими и бывшими друзьями. Невыносимая разница с довоенным собой— вечный двигатель внутренних диалогов. До 2022: либеральная тусовка, журфак МГУ, руки забиты партаками, стиль, провинциальное московское высокомерие, лучшие тусовки 10-х, лучшие девчонки. После: отсутствие ротаций и отпусков, голод, блиндажи, грязная форма. Но ты шел к поиску истины последовательно. Я гораздо позже догоняла те идейные парадоксы и конфликты, о которых ты говорил. Когда мы обсуждали будущее, я была уверена, что любое гипотетическое твое кино эстетически бы переиграло все мои попытки. Ну как так, ну такие не умирают, проснись, не оставляй меня, пидорас, не смей, ну Я невыносимо злюсь, что ты умер. Еще и утром на спине лицом к небу весной. Воевать ты ушел в апреле 2023-го, потому что воевать зимой не хотел. Чтобы погибнуть, снова дождался весны. Когда мы познакомились, у тебя были смешные комплексы, что ты толком не видел трупов. А потом ты увидел слишком много, взгляд стал ясным с прозрачными глазами, как будто просквозило вечностью, и ты перестал себя стесняться. Когда ты говорил про свой погибший взвод, про тяжесть тела мертвого товарища, как будто удивлялся, что судьба щедра и бережет, открывая сакральные надчеловеческие бездны. Награды были, но ты заслужил гораздо больше. Почему вы погибаете тогда, когда перестаешь тревожиться и молиться. Столько раз перехватывало горло, когда боялась за тебя и наливалась тяжестью голова. Стоило отвлечься на месяц, и вот я пухну от боли и слез. Гоупрошка, которую я тебе дала, сгорела. Что-то осталось, хотя бы интервью. Ты там не смазливый и открытый, а в жизни было наоборот: говорил мало, в полную силу изредка, в компании пацанов почти никогда. Обычно тихо ускользал. Как-то ночевал у меня в гостях на втором этаже, не притронулся ни к воде, ни к еде, не расстелил постель. Как призрак. Ни ты, ни я не отличаемся высокой моралью, но с друг другом всегда были аккуратны. Ты дал мне деньги, чтобы я продолжала снимать. Не видя ни единого кадра. Широкий жест. Думаю, потом ты пожалел и не особо верил, что получится – ну что поделать. Дрон в затылок. Лицо не попортил, отстался красавчиком. Но гроб будет закрытым, ты лежишь на теплой земле, и она забирает тебя, твоя весна. Уже вторая неделя прошла: вздулся и воняешь, как те, об кого ты спотыкался. Не говорю физиологические гадости, извини. Я помню, как злилась на Губера за втягивание меня в липко глупый разговор при тебе. Хотелось соответствовать и быть точной в том, что говорю и делаю. И Губер, и ты –мертвы. Замечательный, родной, ну пожалуйста, пускай, они все перепутали. В последнюю встречу мы ездили на ставок, вы с Олей купались. Темнота, лягушки, коменданский час— ты был сам в себе: чуть выше происходящей бытовухи, чуть ниже высокого регистра существования, который обычно хотел задать. Мне кажется, сейчас ты удивился, что мы тебя так любили. Я знаю, когда умру, там будете все вы и мне не страшно. И будет весна, потому что «весной все хорошо, даже умирать».